Мы сидели в лаборатории, чайник тихо посапывал на подставке, воздух дрожал от тёплого пара и чего‑то пряного.

— Расскажи про эффект Пруста, — сказал я, обхватив тёплую чашку руками.

Хранитель чуть склонил голову набок, будто принюхиваясь не к чаю, а к самому вопросу.

— Ты хочешь узнать про самую безжалостную машину времени?

— Да, про неё…

— В двух словах? — лениво потянул он, как будто проверяя, выдержу ли я.

— Если можно… во всех подробностях.

— Ну что же, сам спросил, — мягко ответил он, сделал глоток чая, и на секунду закрыл глаза. — Тогда слушай.

Он не сразу заговорил. Сначала вдохнул глубже, будто ловя в воздухе невидимую нить.

— Представь, — сказал Хранитель негромко, — ты открываешь дверь подъезда из своего детства. Того, что вписан в тебя, как имя в метрической книге.

Он чуть улыбнулся, и голос его стал вязким и текучим:

— Ты тянешь на себя тяжёлую дверь, металл скрипит чуть по‑другому, чем все двери в мире. И всё. На пороге ты перестаёшь быть взрослым с кредитами, паролями, задачами в календаре. Слетает с тебя вся эта обвязка из логинов и дедлайнов. Ты — ребёнок. Маленький, в вязаной шапке, которая лезет на глаза и чешет лоб. В руках шуршит пакет с булкой, ещё тёплой, мягкой, как только что проснувшийся кот.

Он говорил медленно, как будто высыпал из памяти по крупинке:

— …Пахнет сырым бетоном… кошками, которые всегда где‑то здесь, даже если ты их не видишь… старым лаком на перилах, чуть‑чуть — железом почтовых ящиков, ржавчиной ночных дождей. Ты не можешь найти слова этим запахам, никогда и не находил. Но твой нос, твой старый обонятельный мозг узнаёт их мгновенно, как узнают своих — по походке, по шагам в темноте.

Он говорил медленно, как будто высыпал из памяти по крупинке:

— Один вдох — и тебя тащит назад быстрее, чем любая фотография, быстрее, чем песня, которую ты слушал до дыр в наушниках. Не уши и не глаза, — именно аромат первым срывает пломбу с памяти.

Он на миг замолчал, и лаборатория словно сдвинулась, уступая место тесному лестничному пролёту.

— Вот это и есть ольфакторная память, — продолжил Хранитель мягко. — Обонятельная. Та, что живёт глубже слов и объяснений. Именно она делает тот самый фокус, который красиво называют «эффектом Пруста»: когда аромат, самый обычный, вдруг распахивает дверь, за которой сидят давно забытые дни. Пруст писал про вкус и аромат мадленки в чае… но если снять кружево литературы, останется главное: АРОМАТ. Нейронаука только кивает и уточняет: да, всю грязную работу делает именно он.

Он чуть подался вперёд, и голос стал тише, но отчётливей:

— Ты спрашиваешь, почему аромат — самая безжалостная машина времени? Потому что она встроена прямо в твою голову. Ответ лежит в анатомии твоего мозга… но туда мы зайдём чуть позже. Сначала — дослушай аромат…

(Продолжение следует)
Андрей Цымбал. (Parfumer Ts) ©