Он заметил это фото случайно.

На экране — жёлтый шарообразный агрегат на тонких ножках, с круглым «лицом» и тёмным отверстием посередине. Похоже на смесь промышленного датчика и детской игрушки. Сбоку подпись: «Лабораторный газоанализатор, 1970‑е годы».

«Точно, — подумал он. — Тот самый человечек с открытым ртом».

Параллельно во вкладке браузера висел аукцион — уже несколько дней шла охота за винтажным флаконом Ellipse Jacques Fath. Выпуск 1972 года, 14 мл. Маленький золотистый пузырёк, чёрная крышка… и лого: чёрный круг, у которого вырезан сектор. Чистая геометрия, как луна, у которой «откусили» кусочек. Или как Pac‑Man, если забыть, что это был конец 70‑х, а не аркадные 90‑е.

Он открыл оба изображения в отдельных окнах, подвигал, выровнял.

Слева — промышленный «шар», жёлтый, с круглым лицом и чёрным «ртом»-отверстием. Справа — маленькая этикетка Ellipse: тот же намёк на голову, вытянутое тело, открытый рот, всё очень условно, по‑графически.

— Вот же ты, — тихо сказал он. — Семидесятые, одним почерком.

Цена под флаконом Ellipse уже перевалила за полторы тысячи долларов. 14 миллилитров. Меньше столовой ложки. Дороже золота по грамму, если пересчитать.

Он поймал себя на том, что минуту просто смотрит на аукцион и внутренне спорит с самим собой.

«Это же абсурд. Ты реально готов заплатить за крошечный пузырёк, как за нормальную подержанную машину?»

Он давно наблюдал за этим миром винтажной парфюмерии. Сначала — ради любопытства, потом — ради работы: он писал статьи про культуру запахов, про то, как исчезают ингредиенты, как регламенты IFRA вымывают целые семьи нот. Теперь это стало наполовину увлечением, наполовину профессиональной деформацией.

Но $1700 за 14 мл…

Он снова вернулся к фото жёлтого агрегата. В детстве он видел почти такой же в одном НИИ, куда мать брала его на работу по субботам. Большой зал, серые шкафы, стойки с приборами, пахло пылью, металлом и чем‑то кислым, лабораторным. Среди массивных ящиков из металла и стекла выделялся один — ярко‑жёлтый, круглолицый, как инопланетянин. Тогда ему казалось, что это «машина, которая ест воздух и рассказывает, хороший он или плохой».

Теперь, много лет спустя, он вдруг увидел, как графика этикетки Ellipse рифмуется с той техникой: 70‑е вообще любили очеловечивать машины. Улыбки на пылесосах, «глаза» на магнитофонах, будто невинное лицо у прибора, который измеряет, считает, контролирует.

Этикетка Ellipse выглядела именно так: человек-линия, рот раскрыт, будто в удивлении или в крике.

«Может, это символ вдоха, — подумал он. — Духи же. Вдох. Голос. Открытый рот как вход для запаха. И одновременно — знак времени, когда техника тоже казалась чем‑то одушевлённым».

В чате началось движение.

— Кто на Ellipse пойдёт?
— Цена уже за 1800 ушла, безумие.
— Вы же сами её такой сделали, — написал кто‑то. — Полгода все только и твердили: Ellipse, Ellipse, святой грааль, шедевр шипра. Вот и результат.
— 14 мл… дороже золота. Официально.

Он усмехнулся. Эта фраза понравилась: «дороже золота». Хлёстко и честно.

Он снова открыл страницу аукциона, проверил курс доллара, привычно пересчитал в рубли — стало ещё больнее. На секунду захотелось закрыть вкладку и забыть. Но палец почему‑то скользнул к кнопке «Place bid».

Он задержал дыхание.

«Если поставлю — это уже не игра. Это уже решение. И если выиграю, придётся жить с флаконом, за который заплатил, как за отпуск».

Он вспомнил деда, инженера‑электронщика, человека из той эпохи. У него сохранились несколько чёрно‑белых фотографий: дед в белом халате, за спиной огромные стойки с приборами, таблички на стенах, катушки кабелей. На одной из фотографий в углу виднелся тот самый жёлтый агрегат — почти идентичный тому, что он только что нашёл в сети. Круглая морда, тёмный глаза‑датчики, широкий зёв воздухозаборника.

Дед пах не духами, а смесью одеколона «Тройной», табака и металлической пыли. Но в его рассказах 70‑е всегда были десятилетием веры в технику и прогресс. Новый прибор — как новый персонаж в коллективе. Машинам давали прозвища, рисовали на них улыбки.

Он ещё раз посмотрел на этикетку Ellipse. Человечек с открытым ртом вдруг стал восприниматься, как логотип не только аромата, но и всех этих лет: человеческая фигура, вписанная в эллипс технических форм и химии.

Ставка подскочила ещё на сто долларов.

В груди неприятно ёкнуло. Он понимал: если сейчас не войти, дальше уже будет поздно. И понимал другую вещь: он не сможет отмахнуться от этого потом. Эта история запомнится как минимум цифрой: 14 мл за две тысячи.

Он выдохнул.

— Ладно, — сказал он вслух. — Посмотрим, чего ты стоишь, семидесятый год.

Он поставил свою максимальную ставку. Некомфортную, почти стыдную. И закрыл вкладку, чтобы не смотреть, как ползёт счётчик.

---

Уведомление пришло поздно вечером.

Congratulations, you’ve won the item: Ellipse Jacques Fath 1972, 14 ml.

Он долго сидел, глядя на экран. Радости не было. Было ощущение, будто кто‑то положил ему на плечи невидимый, но ощутимый груз.

«Теперь это не картинка. Теперь это твой реальный флакон за цену золота».

Через две недели курьер принёс небольшую аккуратную коробку. Никаких алмазов и позолоты: обычный картон, пузырчатая плёнка, внутри — маленький, слегка мутноватый от времени флакон. Этикетка с человечком была на месте. Стекло чуть потемнело, жидкость внутри — густая, зеленовато‑золотистая.

Он поставил флакон на стол, рядом положил распечатанную фотографию жёлтого лабораторного аппарата, найдённую в сети. Похожие силуэты смотрели друг на друга через пятьдесят с лишним лет. «Они из одного времени, — подумал он. — Машины, которые считали воздух, и духи, которые продавали воздух… только красиво оформленный. Техника и парфюмерия одной эпохи».

— Ну что, — сказал он, — дороже золота…

Руки предательски дрожали.

Ему было страшно открывать флакон. Не в магическом смысле, а в чисто финансовом: каждая капля стоила слишком дорого. Но иначе вся эта история теряла смысл: запечатанный флакон — это уже не аромат, а просто дорогой сувенир.

Он аккуратно снял крышку и на секунду задержал дыхание. Никакого распылителя, только гладкое стеклянное горлышко. Чистый намаз, как лаборатический образец. Он чуть наклонил флакон, дождался, пока густая жидкость потянется к краю, и осторожно коснулся ободком запястья.

В ту же секунду в воздух поднялась волна ярких, звонких альдегидов — ослепляющая, почти искристая. Как вспышка магния на старой фотоплёнке. Пространство вокруг будто стало светлее, а вместе с этим светом прорезались искристо‑зелёные цитрусы: тонкие, нервные, хрустящие. Они не про «сок» и не про витамины, а про холодную свежесть утреннего воздуха над городом 70‑х, где стекло, металл и лак отражают солнце.

За этим первым взрывом, как тщательно рассчитанная вторая стадия эксперимента, медленно раскрылось цветочное сердце. Роза здесь была не романтической, а выпрямленной, воспитанной; жасмин — гладким, как шёлк под пальцами; ирис — не пудровым румянцем, а умной, суховатой нотой, как штрих хорошего почерка. Всё это звучало как парфюмерное haute couture: без попыток понравиться всем, с внутренней уверенностью в собственной породе.

Он ждал, когда формула уйдёт в глубину. Когда верхний блеск и цветочная речь чуть утихли, поднялась шипровая база — плотная, бархатная. Дубовый мох здесь не был декоративной зеленью: скорее, тёмной мягкой подложкой, на которую легли тёплые, чуть влажные пачули. Из‑под них проступила золотистая амбра, сухое тепло кожи, и тянущийся шлейф тихого мускуса, не кричащего, а убаюкивающе уверенного.

Он вдруг понял, что композиция собрана так, как собирают сложную измерительную схему: альдегидный всплеск — как включение питания, цитрусы — как короткий тестовый импульс, цветочное сердце — основная фаза сигнала, шипровая база — устойчивый, выстроенный режим работы системы.

Он посмотрел на логотип. Круг с вырезанным сектором перестал быть графикой и превратился в чертёж доступа: закрытый контур → вынутый сегмент → открыт проход внутрь. 

— Вот ты и сработал, — сказал он вполголоса. — Сектор вырезан, доступ открыт.

Жёлтый аппарат на фото смотрелся как технический близнец этого знака. Там — круглый корпус с отверстием, здесь — круг с вырезом. Разные области жизни, один и тот же визуальный жест: «Смотри, здесь вход. Здесь что‑то происходит».

Он сидел, молча нюхая собственное запястье, и пытался честно ответить себе: «Да или нет? Оно того стоит?»

Запах был сложным, чужим сегодняшнему дню. Другим. Вот правильное слово: Другим.

Он снова посмотрел на фотографию жёлтого аппарата. В воображении легко складывалась сцена: в соседней комнате — флакон Ellipse на столике у женщины‑лаборантки, в этой — прибор, жующий воздух и вписывающий цифры в ленту бумаги. Один мир, один язык форм.

Он достал блокнот и, почти автоматически, начал писать:

Ellipse, 1972. 14 мл, стоимость — дороже золота. Но платишь не за молекулы. Платишь за то, что в этой маленькой бутылке застыли целые годы. Для кого‑то — это просто спекуляция и фетиш. Для меня — попытка дотронуться до того времени, которое я видел только на чёрно‑белых фото деда и в сухих книгах по технике.

Он поднял глаза на человечка с этикетки.

— Кто ты был для них в семьдесят втором? — тихо проговорил он. — Просто логотип? Смешной человек с открытым ртом, который «вдыхает» аромат? Pac Man, или маленький знак веры, что химия и техника могут быть красивыми и человечными?

Ответа, конечно, не было. Была тишина кухни, старый стол, фото жёлтого аппарата, флакон размером с напёрсток и запах, который медленно менялся на его коже.

Телефон вспыхнул — кто‑то из чата уже писал: 

— Ну? Ты ведь тот самый сумасшедший, который его забрал. Как Ellipse? Отобьёт цену?

Он посмотрел на запястье. Аромат уже лёг ближе к коже, стал глубже, тише, но монолитнее: альдегидный блеск, строгие цветы и шипровая база переплелись в одну, взрослую, уверенную линию. Он ещё раз пересчитал в голове: 14 мл, $2300. Каждый миллилитр — как редкая монета.

Он начал набирать ответ:

«Если считать граммами и курсом — нет. Никакой запах объективно не «стоит» этих денег. Но если считать иначе — эпохами, образами, ассоциациями — для меня да.»

И добавил:

«Эти 14 мл — как маленький срез 1972 года. Лого — круг с вырезанным сектором. На столе рядом — фото жёлтого аппарата с круглым корпусом и отверстием. Для них это была повседневная техника и будничный дизайн. Для нас — почти артефакты. Золото меряют в каратах. Такие вещи — в том, насколько сильно они возвращают тебя туда, где ты сам никогда не жил, но что чувствуешь своими.»

Он отправил сообщение, поставил флакон на фото с изображением жёлтого газоанализатора и отодвинулся на шаг.

Два круга. У одного вырезан сектор, у другого — отверстие в нижней части. Один считает воздух по формуле. Другой продаёт воздух, напоённый цветами, мхом и химией своего времени.

Получился странный диптих. Совершенно реальный, без мистики. И именно это его и устраивало.

14 мл, дороже золота. Жёлтый прибор и чёрный эллипс. Техника и аромат, сошедшиеся на его столе через полвека после того, как они появились в чьих‑то чертежах.

Он вдохнул ещё раз. Запах на коже чуть изменился, стал суше, древеснее.

— Значит так, — сказал он, обращаясь то ли к флакону, то ли к самому себе. — Хранить в сейфе не будем. Иногда будешь работать по назначению. Я всё‑таки заплатил не за молчащее стекло.

Это было, пожалуй, единственное решение, которое он в тот момент не ставил под сомнение.

Андрей Цымбал. (Parfumer Ts) ©